Иван Гончаров предлагает Вам познакомиться с внезапной мыслеформой, возникшей у одной из сов под впечатлением от увиденного безобразия, которое творится с двуногими, четырехлапыми и крылатыми в большом поселении на семи холмах. Появление мыслеформы заставило удивиться сову.Предположив, что она пренадлежит ни ей,а кому-нибуть глупому двуногому, сова решила не задерживать свое внимание на ерунде, ухнула и продолжила наблюдать сумерки.

 

HIBOU


(Н) Рождение.

Я медленно иду вперед. Разрываясь между грязным асфальтом улицы и внутренним полотном пыльной дороги. Тысяча тысяч двуногих существ, похожих на кирпичи в тюремной стене, влекомые своим неведомым течением, образуют пороги, заливчики и бухты. Стены внутри, тюрьма снаружи. Сплавляю свои шаги и серую грязь талого снега в липкую слизь, которая вплетается нитью в мой взгляд. Взгляд внутрь себя. Наступая на корявые тени, я иду по лицам прохожих. Как призраки пляшут, играют с моими ногами. Возьмите мою тень, сотрите-сожрите. Она смешивается с не моей грязью, лишь на первом снеге я хочу видеть ее. Стоп, столбы.
Столбы-столпы-толпы.

Толпы столбов вросли в лужи, разглядывают друг дружку в мутных отражениях опрокинутого неба. И кричат, и кричат, звеня уставшими проводами. Группа оседлых ученых. Коллега, Я обнаружил наличие разума в луже номер пять. Интересно, могут ли лужи любить.

Океаны могут.
Глубина в глубине глубин.
Эгейское море.
Походы за Золотым Руном во имя ничего.

Ветер обнял и нежно прижал к себе небо, расплакавшееся горячим снегом. Снег выбелил мои волосы и одежду, чистка снаружи плавно перетекает в очистку моего нутра. Я смотрю на борьбу белых кристалов, перьев альбатросов, и зловонной жижи, которая, отступая, хлещет из меня и корчится в агонии чистоты. Белое берет верх, выпавший снег освобождает меня от прежних запахов и зеркальных взглядов. Я жадно вбираю его влажную прохладу, я наполняю им свои вены и артерии. Мне нужна новая кровь. На долго ли я обновлен, этого никогда не знаешь наперед. Даже белому свойственно становиться черным. Время вперед.

Усталость и боязливое ожидание тех самых мыслей-бабочек. Перейти через дорогу. Справа аптека, слева черная дыра зимней аллеи. Пусть будут заснувшие деревья и разбросанные останки лета, чем зеленоватый уют и больные запахи. Пусть дураки отдыхают среди прогорклых таблеток и пуфячков-тампочиков. Разрушить мою болезнь - сделать из меня одной из конфет в ассорти прохожих.
Останусь человеком Нетэтонепомне.

Стрелка дороги одна. Оголенные деревья, словно стыдясь своей наготы, стремятся укутаться в электрические тени. Одна дорога, я тоже один.Мы понимаем друг друга; я украшаю ее одиночество, она мое. Фонари-Фонарики - глуповатые и добрые соседи. Но они принадлежат деревьям, поэтому сейчас только мной наслаждается дорога. Мысль

"Если Луна принадлежит Небу, то я принадлежу Луне" -тонким стремительным потоком, словно миниатюрный внутренний смерч, швыряет меня лицом в снег. Вместе с мыслью в меня входит приятно зудящее чувство освобождения от обязанности быть человеком. Миллионы звучащих красок и раскрашеных звуков отделяют меня от себя. Сознание улепетывает от оболочки как испуганный кролик. Почти понимаю. Себя. Преобразование - метаморфоза. Вопросы совокупляются с ответами. Я решаю в себе все загадки одновременно. Я ощупал решениями сердце превращения и его конечный знак.

Я Owl, Hibou, Eule, Buho. Я Сова.

Спрячте ребенка Луны под вороньими крыльями. Оглядеться. Акварель снежных пятен, пылающие следы бездомной собаки, запах мокрой коры и заснувших под ней личинок. Я вижу запахи, я наблюдаю как сотни новых запахов образуют цепочки, нити и пушистые перья, сплетаясь в одно целое с серебристым воздухом. Взгляд назад. Туман упругого света неприятно кусает зрачки. Большие оранжевые шары на тонких стеблях, неровными кусками раскидывают вокруг себя щетину лучей. Человеческие предметы, предметы холодные. Пустые вспышки - пустышки. Словно соревнование с Луной: два ледяных света. Сражайтесь, режте друг друга, рвите себя на куски. Война Человека и Неба. Всегда.

Устаю быть Совой Возвратиться к прежней глупости и глухости человеческого тела. Пришел в себя. Интересно, пришел в себя и вошел в себя одно и тоже? Я встал с колен и вытер руками лицо. Руками лицо > Homo Sapiens. Быстро тающие остатки прежней свободы испаряются через поры, вызывая дрожь в теле. И мозгах. С-ст-тучу че-челюстями,замерзаю, надо выбираться из этого одинокого мира. Привык к толпе, урбанизируюсь в мегаполисе. Люди - производители искуственного тепла, искуственной любви. Пластик и тепличные помидоры, инкубаторы эгоизма и похоти.

Выход из аллеи Сов украшен мягким неоновым светом проспекта и гулом вспотевших автомобилей. Наконец я вливаюсь в знакомую суету ночного города. Становлюсь случайным прохожим, приятелем господина Тротуара и госпожи Витрины. Старое, но не
перестающееудивлять ощущение. Я стою на месте, а веселые магазинчики, галдящие клубы, лица, руки, серпантины вывесок и бензиновых выхлопов проплывают мимо. Запах тепла и сытости.
                                                                           Деревянная вывеска.

«Кафе»

Маленькая теплая норка в застывшей серой громаде здания N. Толкаю заиндевевшую дверь, удивленно вскрикивающую скрипом пружины. Окунаюсь в мир горячего кофе и полуночных разговоров. Стены пропитаны словами и тихой музыкой. Краски висящих картин лениво просачиваются сквозь сигаретный дым. Пейзажи. Набухшая пшеница, летняя земля и печальные глаза оленей отбирают собственность зимнего города. Минуя влюбленную в себя пару, подхожу к стойке. Темное дерево со следами пьяных ожогов. Кофе и два бутерброда. С ветчиной и сыром. Пожалста. Бармен в синем костюме с бабочкой, не глядя в глаза, сгребает деньги, живую бумагу. Они ловко извиваются в его длинных костлявых пальцах, затем отправляются в публичный дом. Кассу. Такие как он никогда не смотрят в глаза, боятся выпустить свой желтый скользский взгляд, питающийся обнаженными женщинами и золотыми пустяками.

Столик с выходом через стекло на улицу. Я люблю сидеть у окна. Чуствуешь двойную жизнь. Мчащуюся и ледяную снаружи, оставшуюся в лете внутри. Запах кофе нежно щекочет воспоминания. Романтические образы, разговоры ни о чем, ожидания, секундные вспышки, снова ожидания. Сыр и ветчина, производные одного, у мяса отбирают молоко, а затем и саму жизнь прекращают электрической дугой в сердце. Дело не в этом. Рождены быть хищниками. В отношении дело, тело. Любим свое, равнодушие к остальному. Природа родила, пройдя миллионы лет боли, я заберу, Я беру. Я беру, заверните пожайлуста четыре тонны коровьих трупов, вот этих двух дельфинов, леса Амазонки и внутренности вот этой чернокожей девушки. Продаем и покупаем себя у самих себя. Рождественская скидка пятьдесят процентов. Я медленно пережевываю бутерброд, разбавляя его горячей влагой.

Столик напротив пуст. Через один - хлев. Это человек. Вроде. Лет двадцати пяти, мужская особь. Она, особь, сгорбившись разрывает огромный кусок тушеной свиньи, отправляя себе в рот сочащиеся жирными потоками обрывки трупа. Ее мягкие, посиневшие от холода, пальцы погружены в мясо, особь сама погружена в мясо. Я вижу как она сливается с ним в одно целое зловонной плоти. И вот она уже пожирает себя саму, изрыгая свои разложившиеся внутренности на стол, на пол, на себя. Разложение за столом. Ритуальный танец трупных червей. Вращение по часовой и против. Самозабвенное гниение - подслащенный желудочной кислотой сок смерти.

Я закурил. Ощущение сытого спокойствия и тепла, разбавленное сигаретным облаком, растворилось в моей крови, в крови моей Совы. Две линии, два сердца. Нерастраченые полет и охота за сиреневыми мышами. Лунная дорога бесконечной прямой оседлала вершины сосен, голодный след волка разрезает на восемнадцать частей прямоугольник снега. Чувствую пробуждение. Я вижу как птица во мне, распутывая клубок сна, неуверенными взмахами расправляет крылья. Ее зовущее уханье эхом отражается в моих закрытых глазах.


Пульсация.
Серебрянные сферы около.
Веретено перьев штопором в позвонки.
Песня когтей рядом.
Контроль - горный ручей, плавится и утекает в воздух.
Не здесь.
Скоро.
Здесь, нет.

Опрокидывая стулья, провожаемый четырьмя нитями испуганных взглядов, я выбегаю в ревущее пространство, которое зовет меня и целует ледянными иглами. Судорожно глотая куски холодного воздуха, я бегу к себе обратно...

Возвращение в мир жидкого серебра.


(I) Ожидание.

Солнце черное зубы скалит
Порожденному нерождением,
Растворенному и ушедшему,
Удивленно себя не нашедшему.
И улыбка твоя не станет
Чьим-то флагом любимым искренне,
И ни кто о глазах не спросит,
Не признается в чувствах мысленно.



(В) Следы.

Когда-нибудь она захлебнется собой. Когда-нибудь она сожгет и меня запахом первоцвета. Черно-желтая-весна. Затянет удавку солнечных лучей, весело смеясь воробьиным чириканьем. Когда-нибудь во время. Когда-нибудь вовремя. Остывающий к остающимся. Заверните меня в воронье крыло и обрежте канаты. От груди до земли. В знак прощанья вырежте на мне улыбку. Когда-нибудь тогда пойте мне колыбельную, вынимая сердце голодными руками. Угощайтесь, пожайлуста, здесь хватит на всех. Слабоумные, сироты и калеки - без очереди. Когда дети будут топить свои корабли, когда коты будут изнывать от жажды и отрывать головы голубям, когда зимние старухи облепят свои мертвые гнезда-лавочки, когда-нибудь тогда разрешите звездам забрать мои глаза, а горам мои стрелы. Когда устаните танцевать с ней и слушать ее пошлые анекдоты, позвоните мне. Я приплыву в обнимку с Летом. А пока, она уже трогает дождем ваши волосы и мысли. Она.


Желто - черно - желтая   весна.

(О) Охота.

Пуля льется.
В сердце рвется.
Cолнце.
Звери.
Снова Солнце.

Грохот в свете.
С переплетом.
Замолкает.
Черный молот.
Гарь осевшая снаружи.
Смерть в овале красной лужи.

Разметало лапы.
Солнце.
Звери.
Снова Солнце.



(U) Смерть.

Сова проснулся уже с металлическим овалом. В себе. Металл отдыхал от своего созидательного полета, передавая свое утешительное спокойствие Сове. Летний камнепад прошел дождем и замер, терпеливо ожидая освобождения птицы - он здесь. Ожидание устало улыбнулось Сове и вернуло прошлое, безоговорочно насилуя настоящее и пожирая будущее. Он тихо прощался с лунным светом, разговорами волков, запахом оленьего молока и рек, с деревьями и их детьми, с полетами в сердце рассвета, с зимней охотой, фиолетовыми следами и чуством свершения, еще он прощался с веселым карнавалом огней города на западе, с автобусными остановками, мокрым асфальтом и резными столиками, с хот-догами и шумными праздниками, вином, воздушными шарами, смехом детей и ложью взрослых.

Последнее прощание отдать Луне. Сова менял воспоминания и мысли на свободу. Их почти не осталось. Пусть так. Они уже не нужны, мысли без чувства не имеют формы.Вместе со свободой в Сову втекало смирение. Покидать мир деревянных солнц было на удивление приятно. Безразличие к своим и чужим песням. Камни прошлого стремительно шли ко дну, избавляя его от тяжести уже не нужных ему крыльев и слов. Знаки теряли значение, параллели переплетались и изгибались водосточными трубами.


Трубы трубят. Рубят.
Глаза открыть. Пройдет.
Это крылья.
Отпустите меня. Вращение.
Пожайлуста. Возвращение.
И сферы уходят. Мне бы.
Воды серебро. А Луна?
И она. . .

Сова открыл глаза. Если бы мог чувствовать, он бы почувствовал удивление и восторг. Не было. И не будет. Ничего. Сова просто понял. Он понял, что делает сейчас то, чего не сделал бы никогда. Да, и понятием это нельзя было назвать. Просто знал. Он знал вопреки оставшимся. Он знал вопреки себе самому. И прежде всего - вопреки Луне. Опоясанный не серебром, а золотом. Согретый любовью и светом. Сова приблизился к Солнцу.

Сова приблизился к Солнцу.

 

 

 

 

Главная || Сововедение || Библиотека || Фотогаллерея  || Рассказы о совах || Хозяйка Заповедника